спор гигантов о бытии, означенный Платоном в «Софисте», предполагает точку, из которой сам спор оказывается «виден». «друзья вещей» и более близкие по духу классической западноевропейской традиции «друзья идей» всё же должны обнаруживать горизонт согласия или возможности вступать в спор. именно из точки согласия и разворачивается способ определения фигур: софиста, политика, философа. равно как и онтологические условия их присутствия. например, Софист, как мастер искусства «фокусов, лжи и обмана», отсылает к существованию небытия и несуществованию бытия.

фиксируемый в XVII веке «картезианский момент» вместе с последующим «стягиванием» смыслов основания к новоевропейскому субъекту меняют и сам предмет спора. сам субъект оказывается тем, за кого/что борются гиганты. разумеется, меняются и определяемые фигуры: в продолжении тематики нормы появляются безумцы, преступники, оспаривается святая воля и т.д., и т.д. точкой схождения оказывается, пусть и понятая иначе, но речь. ошибки фиксируются в суждениях, так же как  до этого фокусы, ложь и обман — в речах.

однако с проблематизацией субъекта и процессов субъективации неизбежным оказывается и проблематизация речи. вопрос ставится уже о цепочках означающих: можем ли мы упрямо утверждать, что владеем ими (означающими), особенно в горизонте указания: «дискурс это не жизнь…» (Фуко)? чем завладевают и обладают означающие, что они контролируют, если способом контроля выступает тело в его подчинении, послушности, состоянии? не заняли ли место гигантов в споре о субъекте первые самости? об этом мы и попробуем поговорить 26 мая в Нормальном месте.

ждём вас!